Неточные совпадения
«Я это,
матушка, собственно для вас делаю, чтоб обрадовать вас и
успокоить», — сказал он ей.
— Сердце у вас доброе, Nicolas, и благородное, — включил, между прочим, старичок, — человек вы образованнейший, вращались в кругу высшем, да и здесь доселе держали себя образцом и тем
успокоили сердце дорогой нам всем
матушки вашей…
— Да,
матушка Марья Степановна, вот кабы меня господь сподобил увидеть Варвару Карповну вашу пристроенною — так, хоть бы как вы, Марья Степановна; не могу более желать; сердце радуется на ваше семейство: дом — полная чаша, уважение такое отовсюду. Право, хорошо бы,
успокоило бы вас!
— Ну, хорошо, хорошо, — поспешила
успокоить его
матушка, — только я все-таки не понимаю, зачем ты теперь делить их вздумал? Все равно после тебя им же достанется. Всему этому, я полагаю, твоя меланхолия причиной.
— Ах,
матушка, ничего ты не понимаешь!.. — объяснил генерал. — Ведь Тарас Ермилыч был огорчен: угощал-угощал дорогого гостя, а тот в награду взял да и умер… Ну, кому приятно держать в своем доме мертвое тело? Старик и захотел молитвой
успокоить себя, а тут свечка подвернулась… ха-ха!..
Успокоили отец с дядею и
матушку, что «немки хозяйственны и длязаводу добры».
Успокоив, сколь могла,
матушку и укрыв ее на постели одеялом, пошла было гневная Устинья в Парашину светлицу, но, проходя сенями, взглянула в окошко и увидела, что на бревнах в огороде сидит Василий Борисыч… Закипело ретивое… Себя не помня, мигом слетела она с крутой лестницы и, забыв, что скитской девице не след середь бела дня, да еще в мирском доме, видеться один на один с молодым человеком, стрелой промчалась двором и вихрем налетела на Василья Борисыча.
— Ничего… так… пройдет… —
успокаивала ее Марья Гавриловна. — Поставь самовар… Да вот еще что… Не знаешь ли?.. У
матушки Манефы есть гости какие на приезде?
— Ничего такого статься не может, Аксинья Захаровна, —
успокаивал ее Пантелей. — Никакого вреда не будет. Сама посуди: кто накроет?.. Исправник аль становой?.. Свои люди. Невыгодно им,
матушка, трогать Патапа Максимыча.
— Будет готово,
матушка, все будет исправлено, —
успокаивала ее казначея.
— Ты плачешь,
матушка!.. — сквозь слезы лепетала, прижимаясь к Манефе, Фленушка. — Вот какая я злая, вот какая я нехорошая!.. Огорчила
матушку, до слез довела… Прости меня, глупую!.. Прости, неразумную!.. Полно же,
матушка, полно!.. Утоли сердце,
успокой себя… Не стану больше глупых речей заводить, никогда из воли твоей я не выйду… Вечно буду в твоем послушанье. Что ни прикажешь, все сделаю по-твоему…
— Полноте, полноте, вы опять за слезы! — вскликнул Сивков. — По-моему, вам бы теперь отдохнуть, успокоиться. Семеновна, — прибавил он, обращаясь к жене, — и вы, сношеньки, подите-ка, мои
матушки,
успокойте Авдотью Марковну. А завтра поезжайте с ней за покупками. А ежели у вас, Авдотья Марковна, в деньгах может быть недостача, так вы об этом не извольте беспокоиться — чем могу служить, все для вас и для Марка Данилыча сделаю.
— И
матушка тут! — почти с отчаяньем сказал муж. — Она не вынесет этого. Ведь так любить, так любить ее, как она… я не знаю. Хоть бы вы, батюшка, попытались
успокоить ее и уговорить уйти отсюда.
Объяснила бы ей ее
матушка, что ключится с ней,
успокоила бы свою доченьку, и заснула бы она сладким, тихим сном у груди материнской.
«Вы сами желали, милая, бесценная
матушка, — писал он, — чтобы я не возвращался более ни в Богемию, ни в Италию, чтобы я нашел здесь свою оседлость; вы сами не раз намекали мне, что исполнение этого желания будет лучшею усладою вашей старости и
успокоит вас в будущем свете.